После смерти

Витольд Полонский — Андрей Багров

Вера Каралли — Зоя Кадмина

Ольга Рахманова — Капитолина Марковна

Мария Халатова — мать Зои

Тамара Гедеванова — сестра Зои

Георгий Азагаров — Ценин

Марфа Кассацкая — княгиня Тарская

Премьера фильма состоялась 29 декабря 1915 года.

В этом же году рассказ был экранизирован и другим режиссёром — Эдвардом Пухальским.

Киновед Ирина Гращенкова следующим образом описывала фильм:

«Главный герой — учёный затворник, не знавший любви. Его холодность убивает любящую его молодую талантливую актрису — она принимает яд. Погрузившись в чтение её дневника, точно в её душу, он вступает с умершей в мистическую связь, ждёт ночных свиданий с её призраком и наконец с улыбкой покидает этот мир. Бауэр великолепно подобрал дуэт исполнителей: обаятельная, нежная Вера Каралли и безукоризненный красавиц Витольд Полонский, холодность которого здесь, что называется, „в образ“. Оператор Борис Завелев в сценах „призрачных свиданий“ добился мистических оттенков изображения».

Историк кино и режиссёр Олег Ковалов отмечал, что «русское дореволюционное кино было охвачено страхом перед реальностью, и это состояние прекрасно выразил Бауэр».

… позднейшие его ленты — это воплощение самой натуральной и предельно эстетизированной некрофилии. Так, в фильме «После смерти» (1915) Жизнь символически выступает в виде бесформенной и максимально непривлекательной тётушки-кубышки в маленьких очочках и старушечьем чепце, а Смерть — в виде прекрасной, влекущей и тоскующей девушки.

Культуролог Кирилл Разлогов приводил описание движения камеры в сцене бала в фильме «После смерти» в качестве примера отработки «эмоциональности как параметра киновыразительности». «Находящаяся в движении камера, — писал он, — показывает нам героя на общих и средних планах, в анфас и профиль, причём она то пристально следит за каждым его жестом, то, наоборот, застывет на месте, в то время как его уводят к следующему собеседнику».

Тем самым зрителю передаётся ощущение насильственности всех этих навязанных знакомств, ведь самому герою, как видно из контекста, хочется остаться наедине со своими мыслями. Порывистость аппарата передаёт суету сует светской жизни, не дающей возможности ни на секунду остановиться, и одновременно раскрывает перед зрителем всё богатство и разнообразие бала.